"...По западной части неба, громыхая, проходила темная гроза. Но здесь, над привокзальной частью города, сияло солнце. Вымытый ливнем поезд выскочил из-под грозы и помчался к перрону. Сверкающий, зеленый. Все ближе и ближе к перрону.
Генке стало страшно. Илька вертелся и прыгал рядом, а Генка стоял и не знал, что сейчас будет.
Как они встретятся?
Надо что-то сказать при встрече. А что?
Он ждал этого дня, как праздника, а почему? Ну, в самом деле, почему? Они были знакомы с Владькой две недели. А потом? Несколько писем за девять месяцев. Коротеньких писем. Кому охота писать длинные?
Вот выйдет Владик, посмотрит на Генку вежливым и скучным взглядом, и оба они не будут знать, что говорить друг другу…
«Посмотрим!» — вдруг разозлился Генка. В самом деле, надо еще знать, на кого смотреть! Владька же его и не видел ни разу. Как он узнает, кто здесь Генка?
Поезд уже шипел тормозами, как сто рассерженных кошек. Генка с Илькой рассчитали точно: седьмой вагон стал прямо перед ними.
Сначала полезла из вагона какая-то тетушка, нагруженная узлами и корзинками. Откуда такие берутся в наш космический и атомный век? За тетушкой попрыгали на перрон веселые солдаты в расстегнутых гимнастерках. Потом выгрузились два гражданина в майках и пижамных штанах, с пустыми пивными бутылками для обмена. Генка посмотрел на круглые животы этих пассажиров и заскрипел зубами. В тот же миг радостно завопил Илька, и Генка увидел, как он взлетает в крепких руках Ивана Сергеевича.
Генка шагнул к ним, отчаянно шаря глазами в толпе. Владька-то должен быть рядом!
— Гена…
Конечно, Генка сразу понял, что перед ним Владик. Но это был не такой Владик, какой вспоминался. Совсем не такой. Не было строгой напряженности в лице, от которой постоянно вздрагивали чуть сведенные брови. Генка хорошо помнил, как они дрожали. Сейчас у Владика весело блестели глаза. Лицо было темным от загара, и белки глаз выделялись особенно ярко. В уголках их прыгали точки солнца. Генка вдруг понял, почему говорят: глаза смеются.
Правый глаз у Владика чуть косил. Раньше этого, кажется, не было.
«Каким же глазом он видит, а каким — нет?» — подумал Генка. И смущенно отвел взгляд.
— Я тебя сразу узнал, — весело сказал Владик.
— А я тебя — нет, — брякнул Генка.
— Почему? Я вырос, да? — быстро спросил Владик.
— М-м… — Генка замотал головой. — Наоборот. Раньше ты мне был — вот… — Он ребром ладони стукнул по переносице. — А сейчас — во… Он чиркнул пальцем по подбородку.
Владик серьезно смерил Генку взглядом. Подумал, покусывая нижнюю губу. Без улыбки сказал:
— Нет. Наоборот не бывает. Просто ты рос быстрее. За уши тебя тянули, наверно.
— Тогда бы уши выросли, а не я, — хмыкнул Генка, чувствуя, как исчезает неловкость. Все-таки это был Владька. — Ты когда из вагона выскочил? Я и не заметил.
— А я с той стороны. А потом — сюда, под вагоном.
— За такие дела драть надо! — громко заявила грузная проводница. Она как раз проходила мимо.
— Зверская старуха, — сказал Владик. — Всю дорогу со мной ругалась, что я окна в коридоре открываю. А такая жара в вагоне…
Иван Сергеевич отпустил Ильку, и он сунулся между Генкой и Владиком.
— Владик, а ты получил письмо про фламинго? — начал он без всяких предисловий. — Я целый лист написал.
— Ничего я не получил, — сказал Владик, серьезно разглядывая Ильку. — А ты почему такой длинный? Папа, ты говорил, Илька маленький, а он, смотри, мне до уха. Ну-ка, встань рядом.
— А вы похожи, — сказал Генка. — Правда, похожи. Будто братья!
— Ни капельки мы не похожи! — вдруг взъелся Илька и отскочил от Владика. — Врешь и язык не мозолишь!
— Козел, — снисходительно сказал Генка.
— Может быть, домой двинем? А, пираты? — спросил Владькин отец.
— Здрасте, Иван Сергеевич! — спохватился Генка.
— Пап, а Гена меня не узнал, — важно сказал Владик.
— Это сначала, — объяснил Генка. Теперь ему казалось, что Владик не так уж изменился. Только стал будто помладше. И веселее. Не было в нем прежней сдержанности и готовности вскинуть, как щит, свое гневное: «Я сам!» Что ж, это понятно.
Однако Генке показалось, что Ивана Сергеевича огорчили Владькины слова.
— Тут, наверно, одежда виновата, — сказал Генка. — Я Владьку в черном запомнил. Веcь он какой-то черный был. Не то, что сейчас.
Сейчас на Владике были короткие синие штаны и удивительно пестрая рубашка навыпуск. Яркие пятна и клетки перемешивались на ней так, что в глазах мелькало.
— У меня еще мексиканская шляпа была, — весело похвастался Владик. — Ветер унес ее из вагона. Из окна. Проводница радовалась до упаду.
— Эх… — горестно произнес Илька.
А Владик опять посерьезнел. Они обогнали Ивана Сергеевича с Илькой, и тогда Владик сказал вполголоса, но жестко и упрямо:
— Я черный цвет ненавижу. Тогда мне было все равно, а сейчас на черное смотреть не могу… Черное — как слепота.
— Я понимаю, — откликнулся Генка. Он в самом деле понимал. Он вспомнил чердак, похожий на корабль, и косые нити дождя в окне. И еще — Владькины слова, как он, маленький, гонялся за разбойником-ветром.
А Владик вдруг улыбнулся чуть виновато, обогнал Генку на полшага, заглянул в лицо.
— Я сейчас уже почти привык, — тихонько сказал он. — А сначала я как сумасшедший был. Все смотрю, смотрю, просто понять не мог, откуда на земле столько… ну, вещей разных. И красок. Уставлюсь на какой-нибудь камень и пятнышки целый час разглядываю. Или прожилки у листа. Или пестрое платье увижу на ком-нибудь и давай краски считать. Смешно, да?
И конечно, было вовсе не смешно. Скорее, наоборот. Но Генке стало весело. Потому что опять, как раньше, Владька открывал ему свои секреты. Чуть застенчивый, но доверчивый Владька..."
"Та сторона, где ветер"